Последнее слово подсудимого (1912)

Последнее слово подсудимого

Так слушайте же моей разбитой жизни повесть внимательно, прошу, послушайте меня; и, может быть, тогда подскажет ваша совесть, что… да, убийца, зверь, но не преступник я! Тому пять лет назад, как это все далеко и отодвинулось куда-то, и ушло! Я встретил девушку, и был любим глубоко; Я в первый раз любил так чисто и светло! Как живо помню я все наши разговоры. В саду под тенью лип и стройных тополей, каким огнем тогда сверкали ее взоры!.. Как жгли они меня во мраке тех ночей! Мы были счастливы, как в небе вольном птицы, в сердцах звучала песнь и Богу, и любви! О мимо… мимо… все вы светлые страницы, вы раны старые терзаете мои; и вот узнал про все отец властолюбивый, узнал, что я его сокровище украл… Я был не партия! Рукой нетерпеливой он, гневом ослеплен, на дверь мне указал, покорно вышел я, но слышал за собой рыданья тихия, то плакала она!.. И в сердце у меня, и местью, и тоскою отозвалась на плач тот новая струна… и с той поры пять лет звучала, не смолкая, и с болью страшною тогда лишь замерла, когда рука моя, стальной клинок сжимая, обидчику удар последний нанесла… но, продолжаю я… с родительскою властью моя красавица вступила смело в бой: она с надеждою горячей и со страстью, он с опытным умом и черствою душой. Он делал все, что мог! Я только что не вором был выставляем им в озлобленных речах. «Я наше счастье куплю хотя б позором!...» – твердила все она, позабывая страх. Он бил ее, как зверь – но даже сквозь рыданья он вырвал от нея один ответ: «Палач!». Меня осудят здесь! но в небе оправданья он не найдет вовек за этот тихий плач. Что ж делал я тогда? В груди кипела злоба, но я покорно ждал и разом все решил: с моей подругою мы в ночь бежали оба. Священник нас уж ждал и брак благословил. Я думал, кончено. Иная жизнь начнется; в семье своей, трудясь, мы тихо заживем; гроза промчалась уж, но слышен гром! Но как ошибся я! Всечастною враждою везде и всюду нас преследовал старик, не только надо мной, над дочерью родною он злобно изощрял презренный свой язык. Он думал: наша жизнь, быть может, разобьется, и раздавит нас тяжелая нужда, жена моя, не выдержав, к нему вернется, и что захочет с ней, он сделает тогда. Вы мне не верите?! Противится наш разум! Но вот письмо, что он писал к жене моей! То речь любовника, взбешенного отказом, и мстить грозящего. Так к дочери своей отец напишет ли? «Я ваш покой встревожу: на шаг не отойду от вас! Как призрак злой, я буду мстить, я все преграды уничтожу, но рано ль, поздно ли… ты будешь жить со мной!». Он мстил без отдыха. Пришлось оставить службу; сказали мне: «О вас молва нехороша!..». Я с той поры вошел с отрадной вестью в дружбу: на смертный бой рвалась изнывшая душа. Остались мы с женой без крова и без хлеба, она – страдалица – терпела до конца и с верою ждала все помощи от неб, но смерть коснулась уже давно ее лица… погас огонь в очах, потух румянец яркий, чахотка близилась! В платке я видел кровь. Как горько плакал я, с какой молитвой жаркой я Господа молил спасти мою любовь! Но тщетно было все… И помню, на рассвете, весной душистою, как скошенный цветок, она склонилась ко мне на руки эти: последний вздох ее был грустен и глубок, да, умерла она! Я с этой мыслью новой нескоро свыкнулся, не мог ее понять. Остался я один… На все теперь готовый… И что же больше бог я в жизни ожидать?.. Но, судьи строгие! И даже в это время я не решил еще – убью ли или нет! В душе моей тогда лишь только зрело семя, что после возросло в кровавый мой обет! Я шел по улице, оборванный, голодный… ненастный день стоял, и дождик моросил… и вдруг передо мной в коляске новомодной промчался он, мой враг! Я еле отскочил, забрызган грязью, стоял я, пораженный! Он счастлив, он спокоен, он богат! Я ж – нищий, им разбитый, оскорбленный, стою на мостовой, куску бы хлеба рад. Она лежит в гробу; она простить умела… Но я! Могу ли я, и должен ли простить? Вот, судьи, мысль моя тогда созрела, вот я когда решил его убить, и в ту же ночь, к нему проникнув ловким вором, я шел с ножом в руках по комнатам немым; не здесь ли прежде я стоял с покорным взором, с улыбкой радости пред другом дорогим! Одно мгновение себя я ненавидел и думал «все простить сединам старика», но вдруг нечаянно портрет ее увидел, и местью дрогнула железная рука. Вот спальня предо мной; раздвинувши портьеры и сжавши крепче нож, шагнул я за порог! Он тихо, сладко спал. Гнев возрастал без меры, кровь била в голову, едва стоять я мог! Потом оправился и подошел я быстрыми шагами. Одной рукой его я разбудил, чтоб смерть свою он видел пред глазами, другой взмахнул, и в сердце нож вонзил!.. И умер он! И я в тиши той страшной ночи глядел ему в лицо, в испуганные очи, и смерти страх читал, и радовался я!... Так месть желанная свершилась моя! Пускай я обвинен! Пощады не прошу я, о, исполняйте же скорее вы закон; мне слаще первого от милой поцелуя сознание того, что я уж отмщен!