Весенний поток (1912)
Шурочка Талызина, «весна», как звали ее окружающие, и как нельзя более подходит к ней это название, хорошенькая молодая девушка, с ясной улыбкой, с темными кудрями, с шаловливым смехом на губах, она всюду вносила поток веселья и радости, где бы она не появлялась.
Весенний поток
Шурочка Талызина, «весна», как звали ее окружающие, и как нельзя более подходит к ней это название, хорошенькая молодая девушка, с ясной улыбкой, с темными кудрями, с шаловливым смехом на губах, она всюду вносила поток веселья и радости, где бы она не появлялась.
Когда ее мать ввела ее, едва окончившую институт, в семейство художника Альбова, своего дальнего родственника, Шура с первого вечера вскружила голову всем молодым людям, а Альбов залюбовался ею, как прелестным видением, как образом, дышащим молодостью, свежестью; и невольно вздыхая, он начал мечтать, как было бы хорошо написать Шуру такой, как она есть, для большой задуманной им картины «Весна».
Шура очень любила живопись и понимала в ней; талант Альбова заставил ее оказывать ему большее, может быть, внимание, нежели это было принято в обществе, а его картины на выставке, которые она увидела, заставили ее юную головку призадуматься… И часто, часто стала Шурочка заходить к Альбовым с своей ясной улыбкой, и все чаще стал Альбов задумываться о милой девушке…
И наряду с затаенной страстью уже пожилого человека к полуребенку, жило еще чувство, чувство более молодое, пожалуй, более чистое и наивное, чувство сына Альбова, кадета Сережи, к той же Шурочке. И жена художника, качая грустно головой, не раз ловила восхищенные взгляды отца и сына, устремленные на Шуру…
Прошла весна… Наступило лето, знойное, истомное лето, навевающее уже не смутные весенние томления, а порывы знойной страсти…
Альбовы переехали в имение. Шура осталась в городе, и жене художника казалось, что опасность, едва задев своим крылом ее дом, улетела… Миновала…
Но однажды, прозрачным летним утром, Шура вновь появилась в доме Альбовых…
Ее мать отпустила ее погостить к ним, уверенная, что к ее дочурке хорошо отнесутся родственники.
Уже первое свидание Шуры с Альбовым, когда тот вздрогнул, побледнел, схватил ее ручки, показало его жене, что опасность ничуть не миновала, что она близка… страшно близка…
Пошли дни… Иногда Шура, как ребенок, веселилась и дурачилась с Сережей, совсем потерявшим голову. Но стоило появиться Альбову, и Шура становилась серьезнее, вдумчивее, и своими жгучими глазами она, казалось, магнетизировала художника.
Странная девочка…
Что нужно было ей? Кого выбрало ее юное сердце – Альбова или его сына?
Шура и сама, пожалуй, по временам не знала, что ответить на этот вопрос. Наивно, но жестоко она кокетничала с обоими…
Наконец однажды вечером они отправились кататься на лодке вдвоем с Альбовым…
Сережа поспел добежать, когда они уже отчаливали от берега…
– Подождите меня…– кричал он им.
– Нет, мы хотим ехать одни,– смеялась Шура.
И обиженный мальчик со слезами на глазах побрел домой.
На террасе он увидел мать - всю в слезах…
– Мама, мама, ты плачешь… милая, что с тобою? – бросился он к ней.
И… вмиг все стало ему ясным: отец ее разлюбил. Отец увлекся Шурой… Они там, там, вдвоем в лодке…
Повинуясь какому-то неясному стремлению, Сережа схватил револьвер и выбежал из дома… К чему он взял оружие… он не знал… Ему хотелось отомстить за слезы матери, за свои страдания…
Ведь он первый раз, пожалуй, в жизни столкнулся с грубой действительностью…
Настала уже ночь. И луна своим серебряным светом обливала густые аллеи сада…
Сережа бежал… бежал… Вдруг…
Вдруг он услышал в беседке голоса…
Он прислушался. Да, это говорили отец и Шура.
Но, Боже мой, что они говорили… И голоса их казались Сереже какими-то странными, вибрирующими…
– Ведь я уже старик, Шурочка,– говорил отец, – как ты можешь любить меня, дорогая?
– Молчи, молчи,– отвечала Шура, – люблю тебя, люблю безумно!
И с возгласом безумного ликования заключил ее в объятия художник, и в первый раз в головокружительно сладком поцелуе сомкнулись их уста.
А Сережа бежал, бежал от этого открытия, он не хотел знать, не хотел думать…
– Все, все разбито,– твердил назойливый голос в его душе, – разбиты все мечты, все надежды.
И вдруг он остановился: ему сразу стало как-то холодно… И тот же неумолимый голос прошептал: «К чему же теперь жить… Жить не надо… Умереть… Забыться вечным сном… Вот что нужно теперь!..»
И в ту же минуту Сережа ощупал в руке револьвер, о котором он совсем и забыл…
Мгновение, и холодное дуло приставлено к виску. Еще мгновение, и истомная тишина летней ночи прервана звуком выстрела…
В беседке Шура и Альбов вздрогнули… отшатнулись друг от друга.
– Что это?..– побледнев, произнесла Шура.
– Стреляют… здесь, у нас…– шепнул Альбов.
И, не сговариваясь оба побежали в сторону выстрела.
В нескольких саженях в аллее они подняли с дороги фуражку Сережи…
Еще несколько шагов… С криком ужаса отшатнулась в сторону Шура.
С криком отчаяния бросился вперед Альбов. На дороге лежал труп Сережи… Глаза его были широко открыты и с каким-то немым укором устремлены вдаль… Тоненькая струйка крови текла из виска.
Метнулась белая тень в гущине деревьев.
Мать Сережи, с воплем, как раненая львица, склонилась над трупом любимого первенца…
Промчался бурный весенний поток и смыл на своем пути молодую жизнь…
Шурочка Талызина, «весна», как звали ее окружающие, и как нельзя более подходит к ней это название, хорошенькая молодая девушка, с ясной улыбкой, с темными кудрями, с шаловливым смехом на губах, она всюду вносила поток веселья и радости, где бы она не появлялась.
Когда ее мать ввела ее, едва окончившую институт, в семейство художника Альбова, своего дальнего родственника, Шура с первого вечера вскружила голову всем молодым людям, а Альбов залюбовался ею, как прелестным видением, как образом, дышащим молодостью, свежестью; и невольно вздыхая, он начал мечтать, как было бы хорошо написать Шуру такой, как она есть, для большой задуманной им картины «Весна».
Шура очень любила живопись и понимала в ней; талант Альбова заставил ее оказывать ему большее, может быть, внимание, нежели это было принято в обществе, а его картины на выставке, которые она увидела, заставили ее юную головку призадуматься… И часто, часто стала Шурочка заходить к Альбовым с своей ясной улыбкой, и все чаще стал Альбов задумываться о милой девушке…
И наряду с затаенной страстью уже пожилого человека к полуребенку, жило еще чувство, чувство более молодое, пожалуй, более чистое и наивное, чувство сына Альбова, кадета Сережи, к той же Шурочке. И жена художника, качая грустно головой, не раз ловила восхищенные взгляды отца и сына, устремленные на Шуру…
Прошла весна… Наступило лето, знойное, истомное лето, навевающее уже не смутные весенние томления, а порывы знойной страсти…
Альбовы переехали в имение. Шура осталась в городе, и жене художника казалось, что опасность, едва задев своим крылом ее дом, улетела… Миновала…
Но однажды, прозрачным летним утром, Шура вновь появилась в доме Альбовых…
Ее мать отпустила ее погостить к ним, уверенная, что к ее дочурке хорошо отнесутся родственники.
Уже первое свидание Шуры с Альбовым, когда тот вздрогнул, побледнел, схватил ее ручки, показало его жене, что опасность ничуть не миновала, что она близка… страшно близка…
Пошли дни… Иногда Шура, как ребенок, веселилась и дурачилась с Сережей, совсем потерявшим голову. Но стоило появиться Альбову, и Шура становилась серьезнее, вдумчивее, и своими жгучими глазами она, казалось, магнетизировала художника.
Странная девочка…
Что нужно было ей? Кого выбрало ее юное сердце – Альбова или его сына?
Шура и сама, пожалуй, по временам не знала, что ответить на этот вопрос. Наивно, но жестоко она кокетничала с обоими…
Наконец однажды вечером они отправились кататься на лодке вдвоем с Альбовым…
Сережа поспел добежать, когда они уже отчаливали от берега…
– Подождите меня…– кричал он им.
– Нет, мы хотим ехать одни,– смеялась Шура.
И обиженный мальчик со слезами на глазах побрел домой.
На террасе он увидел мать - всю в слезах…
– Мама, мама, ты плачешь… милая, что с тобою? – бросился он к ней.
И… вмиг все стало ему ясным: отец ее разлюбил. Отец увлекся Шурой… Они там, там, вдвоем в лодке…
Повинуясь какому-то неясному стремлению, Сережа схватил револьвер и выбежал из дома… К чему он взял оружие… он не знал… Ему хотелось отомстить за слезы матери, за свои страдания…
Ведь он первый раз, пожалуй, в жизни столкнулся с грубой действительностью…
Настала уже ночь. И луна своим серебряным светом обливала густые аллеи сада…
Сережа бежал… бежал… Вдруг…
Вдруг он услышал в беседке голоса…
Он прислушался. Да, это говорили отец и Шура.
Но, Боже мой, что они говорили… И голоса их казались Сереже какими-то странными, вибрирующими…
– Ведь я уже старик, Шурочка,– говорил отец, – как ты можешь любить меня, дорогая?
– Молчи, молчи,– отвечала Шура, – люблю тебя, люблю безумно!
И с возгласом безумного ликования заключил ее в объятия художник, и в первый раз в головокружительно сладком поцелуе сомкнулись их уста.
А Сережа бежал, бежал от этого открытия, он не хотел знать, не хотел думать…
– Все, все разбито,– твердил назойливый голос в его душе, – разбиты все мечты, все надежды.
И вдруг он остановился: ему сразу стало как-то холодно… И тот же неумолимый голос прошептал: «К чему же теперь жить… Жить не надо… Умереть… Забыться вечным сном… Вот что нужно теперь!..»
И в ту же минуту Сережа ощупал в руке револьвер, о котором он совсем и забыл…
Мгновение, и холодное дуло приставлено к виску. Еще мгновение, и истомная тишина летней ночи прервана звуком выстрела…
В беседке Шура и Альбов вздрогнули… отшатнулись друг от друга.
– Что это?..– побледнев, произнесла Шура.
– Стреляют… здесь, у нас…– шепнул Альбов.
И, не сговариваясь оба побежали в сторону выстрела.
В нескольких саженях в аллее они подняли с дороги фуражку Сережи…
Еще несколько шагов… С криком ужаса отшатнулась в сторону Шура.
С криком отчаяния бросился вперед Альбов. На дороге лежал труп Сережи… Глаза его были широко открыты и с каким-то немым укором устремлены вдаль… Тоненькая струйка крови текла из виска.
Метнулась белая тень в гущине деревьев.
Мать Сережи, с воплем, как раненая львица, склонилась над трупом любимого первенца…
Промчался бурный весенний поток и смыл на своем пути молодую жизнь…
Источник
Описание новых картин // Вестник кинематографии. 1912. № 42. С. VII-VIII.